В комнате повисла давящая тишина, наполненная лишь мерцающим светом экрана и тяжёлым, ровным дыханием Джихо. Его пальцы, теперь послушные, методично работали с файлами. Он больше не метался. Он анализировал. Выстраивал связи. Бухгалтерия. Врачи. Цепочки поставок «экспериментальных» препаратов. Но на периферии сознания, как назойливая муха, билось одно наблюдение. Маленькое, незначительное, но упорное. Конверт. Тот самый, что передала ему Соён в кафе. В нём были данные её брата. Распечатки, касающиеся «дела о мостах», схем с «Эко–Сити», проводок через офшоры. Сухие, коррупционные цифры. Ни слова. Ни единого намёка на фонд «Улыбка будущего». Ни на медицинские эксперименты. Почему она ведёт себя так, словно уже знала? Почему она так уверенно повела его именно по этой тропе? Он вспомнил её слова: «брат боялся, что–то знал…». Но в переданных ею документах этого «чего–то» не было. Мысль была едва заметной, тонкой, как листок бумаги.

Он поднял взгляд на Соён. Та сидела теперь на краю дивана: прямая спина, руки, сложенные на коленях, взгляд, устремлённый в одну точку на ковре, но на самом деле видящий что–то своё, внутреннее, что–то обрабатывающий, замышляющий. Так обычно выглядела Инджон, когда думала о чём–то важном, разгадывая чужие махинации. Ощущение было странным, тревожным. Соён знала больше, чем говорила. Гораздо больше. Но Джихо не озвучил своих подозрений. Не только потому, что это были всего лишь догадки. А потому, что… он ей доверял.

Это осознание поразило его сильнее, чем сама догадка. Он, прокурор, двадцать лет копавшийся в человеческой грязи, видевший каждую возможную низость и предательство, человек, для которого слово «доверие» давно стало абстрактным понятием из детских книжек… Он доверял этой женщине. Практически незнакомке.

Почему?

Она не сделала ничего выдающегося. Не предоставила неопровержимых доказательств. Всё, что у неё было – это история о брате. История, которую он проверить не мог. Она могла быть ложью. Выдумкой, чтобы втереться в доверие. Может, она была подставным лицом Пак Минхо из «Дэян»? Играла в какую–то сложную, многоходовую игру?

Логика кричала: «Ты идиот! Поверил первой встречной, привёл её в свой дом!»

Но что–то другое, глубокое, иррациональное, заставляло это доверие крепчать с каждой минутой. Может, это была её настойчивость? Та самая, с которой она ждала его у прокуратуры под дождём. Или её глаза, в которых он видел ту же самую одержимость иллюзией справедливости, что и в своих собственных? Или этот поразительный, мистический отзвук Инджон в её интонациях, в её прямоте, в её способности встряхнуть его и заставить двигаться вперёд? Незаметно, словно кто–то подталкивает рукой в спину, чтобы он, Джихо, не остановился.

Он не нашёл ответа и на эти вопросы. Может быть, потому, что их не было. А может быть, потому, что одинокому человеку, погрузившемуся во тьму, всё равно нужна надежда, даже если она призрачная.

Соён подняла на него взгляд, почувствовав его изучающую тишину.

– Что–то не так? – спросила она просто.

Её голос был обычным. Ничего от Инджон в нём сейчас не было. Только лёгкая тревога.

Джихо покачал головой, отводя глаза обратно к экрану.

– Нет. Всё в порядке.

Он солгал. Впервые за этот вечер. Но солгал не потому, что подозревал её, а потому, что боялся спугнуть. Боялся, что если он задаст этот вопрос, произнесёт вслух свои сомнения, то этот хрупкий, необъяснимый мост доверия между ними рухнет. И он снова останется один на один с кошмаром. Джихо предпочёл слепую веру рациональному сомнению. Не потому что был глуп. А потому что был истощён. Потому что она – единственная, кто протянул ему руку. И её рука, пусть и незнакомая, была тёплой. А в его мире уже давно не было ничего тёплого.

– Я обнаружил общие контракторы, – сказал он, меняя тему, голос снова стал профессиональным, отстранённым. – Компании–однодневки, которые работают и на «Эко–Сити», и поставляют «медицинское оборудование» для фонда. Цепочка начинается там.

Он показал на экран. Соён встала и подошла, встав чуть позади него. Она внимательно смотрела на схемы, её лицо было сосредоточенным.

– Нужно копать здесь, – она ткнула пальцем в название одной из фирм–прокладок. – «Хансан БиоТек». Я видела это название в письмах брата. Он писал, что их сервера находятся в том же здании, что и главный офис «Дэяна», но юридически они никак не связаны.

Джихо кивнул. Да, это был след. Крошечный, но след.

И снова этот странный диссонанс. Она «видела в письмах брата». Но в тех письмах, что она ему передала, этого не было.

Он заставил себя не думать об этом. Джихо загнал сомнения в самый дальний, самый тёмный угол своего сознания и накрепко закрыл дверь, глядя на её отражение в тёмном экране монитора. Усталое, бледное, но не сломленное лицо. Вдруг почувствовал необъяснимое, глубинное спокойствие.

Соён молча наблюдала, как Джихо методично, почти машинально, сохраняет и архивирует файлы, выстроившиеся в новую, пугающую схему. Её взгляд упал на флешку, всё ещё торчавшую в USB–порту, как чёрный надгробный камень. Маленький кусочек металла и пластика, хранивший столько смертей.

– Эта флешка… – её голос прозвучал тихо, в нём слышалась осторожность, почти боязнь спугнуть что–то. – Откуда она у вас?

Пальцы Джихо замерли над клавиатурой.

– Как и все наши документы, от тех, кого постиг «несчастный случай».

Он сделал паузу, не в силах назвать имя.

– Прокурор Ан? – чуть слышно выдохнула Соён.

Он лишь медленно кивнул, сглотнув внезапно подступивший к горлу ком. Образ наставника, его испуганное лицо на экране, предсмертная исповедь – всё это нахлынуло с новой силой, смешавшись с только что обретённым знанием в единый клубок леденящего ужаса.

Он не мог больше. Не сейчас. Ему нужно было остаться одному. Переварить это. Пропустить через себя весь этот ад, чтобы тот не разорвал его изнутри.

– Соён… – он повернулся к ней, и его лицо выглядело до неприличия измученным сомнениями. – Вам нужно идти. Я… я устал. Я ещё раз всё просмотрю. Осмыслю.

В его взгляде была не благодарность, а что–то вроде извинения за то, что он выдворял её в этот дождливый вечер, за то, что не мог быть сильнее.

– Закажу вам такси, – добавил он, уже потянувшись к телефону.

– Не надо, – она поднялась с дивана. – Я не привыкла к таким почестям, и начинать не надо. Доберусь сама.

Он кивнул, не настаивая. Её независимость, её нежелание быть обязанной снова напомнили ему… её. Инджон тоже остро реагировала, когда он пытался её опекать.

Соён надела своё простое пальто, поправила воротник. Уже в дверях Джихо, будто спохватившись, задал вопрос, который вертелся у него на языке весь вечер.

– Соён… а откуда вы знали Ким Ёнха? Как вы на него вышли?

Она замерла на пороге, её рука уже лежала на дверной ручке. Секунду–другую она молчала, глядя куда–то в пол коридора.

– Нашла в записях брата, – прозвучал её ответ, ровный, без интонаций. Она не обернулась.

Опять брат, промелькнуло в голове у Джихо. Все дороги вели к этому таинственному, мёртвому брату, который, казалось, знал всё, но при этом не оставил после себя ни одного прямого доказательства.

Он не стал допытываться. Просто кивнул её спине.

– Осторожнее.

– И вы, – бросила она через плечо и вышла, мягко прикрыв за собой дверь.

Щелчок замка прозвучал оглушительно громко в наступившей тишине. Джихо стоял посреди гостиной, и внезапно осознал, что вместе с Соён из квартиры ушло тепло, то самое, неуловимое человеческое тепло. Его снова окружала смертельная пустота, призрачный уют, от которого не осталось ничего живого, только вещи. Но и они постепенно теряли запахи жизни. Он прошёл в спальню, к комоду, и вытащил из ящика стопку одежды, что недавно аккуратно собрал из корзины для белья и так и не смог отдать в стирку. Джихо зарылся лицом в мягкую ткань. Запах сладкого детского шампуня и тонких, едва уловимых духов Инджон ударил ему в ноздри, такой живой, такой обманчиво реальный, что у него перехватило дыхание. Это была мучительная, последняя нить, связывающая его с миром живых. Он стоял так несколько минут, дыша призраками, пока грудь не начала ныть от сдерживаемых рыданий. Извращённая мания преследования умерших людей была единственной радостью в его жизни.

Мысли о Сохи, о её возможном номере в чьей–то бесчеловечной базе, о невысказанных подозрениях к Соён – всё это сплелось в тугой, болезненный узел где–то под рёбрами. Работать дальше было невозможно. Спать – немыслимо.

Его сон всегда был одним и тем же, отточенным до мельчайших, мучительных деталей. Не взрыв. А тот последний миг перед ним. Тёплое солнце, смех Сохи. Идиллия, вырезанная из времени и подвешенная над бездной. Потом ослепительная белизна, не оглушающий грохот, а абсолютная, вакуумная тишина. И тогда из этой белизны возникали они. Инджон и Сохи. Они были точно такими, какими он помнил их в самые счастливые дни. Они не кричали, не плакали. Они смотрели на него, их голоса звучали в голове, лишённые всякой теплоты, беспристрастно озвучивая последний приговор: «Ты обещал, но не смог нас защитить. Ты слабый». Эта правда была страшнее их крика. И он стоял перед ними, парализованный, пытаясь докричаться, что–то объяснить, но из его горла не выходило ни звука, только немой вопль отчаяния и вины. Ровно в четыре ночи, будто по сигналу невидимого надзирателя, его сознание с грохотом вываливалось обратно в реальность. Джихо вскакивал от дикого, бешеного скачка сердца, сжимающего горло, от абсолютной, животной уверенности, что прямо сейчас, в эту секунду он умрёт. Дыхание перехватывало, тело обливалось липким, холодным потом, комната плыла в предобморочном тумане. Это длилось вечность – несколько секунд, в которые его существо разрывалось между жизнью и смертью. А потом – ничего. Сердце успокаивалось, дыхание выравнивалось, и он оставался лежать в кромешной тьме, один, с осознанием, что не умер. И это было хуже самой смерти. Это была пытка – умирать каждую ночь и вечно оставаться живым, чтобы следующей ночью умирать снова.

Оставался один проверенный путь к забвению.

Джихо переоделся в старый, ничем не примечательный серый спортивный костюм, накинул тёмную ветровку с капюшоном, натянул его поглубже на глаза. В зеркале мелькнуло бледное лицо с лихорадочно блестящими глазами – лицо беглеца, наркомана или душевнобольного. Он не узнавал себя. Шёл не разбирая дороги. Ноги сами привели его к знакомому месту – красной палатке, уютно притулившейся на углу, заливая всё вокруг алым электрическим светом. Запах крепкого бульона, жареного лука и перца – запах домашней еды, обманчиво согревающий. Джихо зашёл внутрь, согнувшись, чтобы не задеть низкий полог, и опустился на пластиковый табурет в самом углу. В палатке было прохладно и нелюдимо. На кухне гремела посуда, шипела плита, пара запоздалых посетителей, каких–то рабочих в засаленных комбинезонах, громко спорила о чём–то. Их голоса были грубыми и живыми.

– Соджу и пива, – бросил он владельцу, седому мужчине с усталым, потёртым лицом. – И больше ничего.

Хозяин кивнул, без лишних слов поставил перед ним две бутылки, стакан и маленькую стопку. Джихо налил дрожащей рукой, немного плеснув мимо, и залпом опрокинул в себя. Острая, обжигающая жидкость ударила в желудок, и он закашлялся, запивая соджу пивом. Налил ещё одну. И ещё. Джихо не ждал ни ощущения тепла, ни расслабления. Ему нужно было отключиться. Быстро, безвозвратно. Хотя бы на пару часов без снов.

Когда большая тень заслонила свет, бутылка уже была наполовину опустошена. Кто–то сел напротив, на свободный табурет. Джихо не поднял головы. «Рабочий. Места нет. Неважно».

– Если пить на пустой желудок, можно не закончить то, что начал, – прозвучал голос. Гладкий, бархатный, идеально отутюженный, как дорогие брюки со стрелкой. Он резал слух своей неестественной безупречностью на фоне окружающего убогого хаоса.

Джихо медленно, с трудом фокусируя взгляд, поднял голову.

Перед ним сидел Пак Минхо.

Он был одет не в костюм, а в тёмные, идеально сидящие джинсы и чёрную водолазку из тончайшей шерсти. На плечи был накинут лёгкий плащ цвета мокрого асфальта, без единой капли воды. Идеально уложенные волосы и лицо – свежее, будто он только что вышел из спа–салона, где его с ног до головы обмазали бычьей спермой. Вроде её женщины используют для молодости или нет? Пак Минхо выглядел, как упрёк всему живому и естественно приземлённому. Его присутствие здесь было настолько абсурдным, настолько нереальным, что Джихо на секунду показалось, что он уже достаточно напился и начались галлюцинации.

Но нет. Это был он. Юридический советник «Дэяна». Хищник в человеческом обличии.

Минхо не улыбался. Его лицо было спокойным, почти безразличным. Только в глубине тёмных, невероятно проницательных глаз плескалось лёгкое, почти научное любопытство.

– Вы… – хрипло начал Джихо, но голос его сорвался. Он сглотнул, пытаясь протолкнуть слова через алкогольный туман. – Как вы…

– Я часто гуляю по вечерам, – мягко прервал его Минхо. Его взгляд скользнул по бутылке, по дрожащим рукам Джихо, по его осунувшемуся лицу. – Наблюдаю за жизнью города. Она такая… разная. И иногда самые интересные встречи происходят в самых неожиданных местах.

Он сделал лёгкий жест рукой, и хозяин, засуетившись, словно увидел важного критика, моментально принёс ему стопку и чистую пиалу с закуской. Минхо кивнул с лёгкой, снисходительной благодарностью.

– Вам тоже стоит закусить, прокурор Ким, – он вернул свой взгляд на Джихо. В нём не было ни насмешки, ни злобы. – Организм, ослабленный стрессом и недоеданием, плохой союзник в борьбе. А вам предстоит долгий путь.

Он произнёс это так просто, так буднично, словно обсуждал погоду. Словно не он и стоящая за ним система убили его семью, его наставника, разрушили его жизнь.

Джихо смотрел на него, алкогольный угар отступал, сменяясь леденящей, абсолютной ясностью. Его сердце не забилось чаще. Оно, наоборот, замерло, словно сжалось в комок. По спине пробежала мурашка глубочайшего, физиологического отвращения.

– Вы следите за мной, – сказал Джихо тихо. Это был не вопрос.

Минхо слегка склонил голову, будто принимая комплимент.

– Я проявляю участие. Вы – ценный кадр. Пусть и… временно выведенный из строя. – Он отхлебнул из своей стопки, и его лицо даже не дрогнуло от крепкого напитка. – И, как я уже говорил, я считаю, что бесполезное уничтожение ресурсов – это расточительство. Даже таких… исчерпанных.

Он поставил стопку на стол с тихим, точным щелчком.

– Вы встретились сегодня с интересным человеком. Специалистом в области информационных технологий. Очень жаль, что встреча была такой короткой. И непродуктивной.

Джихо похолодел. Они знали. Они видели. Возможно, слышали. И этот человек сейчас сидел напротив и играл с ним, как кот с дохлой мышью.

– Что вы хотите? – прошипел Джихо, его пальцы сжали стопку так, что она грозила треснуть.

– Я хочу, чтобы вы были благоразумны, – ответил Минхо, его голос внезапно утратил всю свою бархатистость и стал твёрдым, металлическим. – Чтобы вы поняли: некоторые двери лучше не открывать. Из них иногда выходит такое, что уже не запихнёшь обратно. Это вредно для здоровья. – Его взгляд стал пристальным, пронзительным. – Вашего здоровья. И здоровья тех, кто вас… окружает.

Тишина, повисшая после слов Минхо, была не просто отсутствием звука. Она была плотной, осязаемой субстанцией, впитавшей в себя шипение плиты, приглушённый гул улицы и тяжёлое, учащённое дыхание Джихо. Он сидел, и каждая мышца в его теле была натянута до предела. Невидимая оболочка ледяного спокойствия, в которую он заточил себя трещала по швам, и сквозь неё прорывалось что–то тёмное, первобытное. Он медленно, почти незаметно выпрямился, и его остекленевший от алкоголя и боли взгляд приобрёл вдруг неестественную, хищную резкость.

– Окружает? – его голос не сорвался, а опустился до опасного, едва слышного шёпота, который был слышен сквозь любой шум. Каждое слово было отточенным, как лезвие. – Это вы о ком? О тех, кого уже нет? Или вы намекаете, что их участь может постигнуть кого–то ещё? Говорите прямее, господин Пак. Ваши намёки слишком дороги для этого места.

Джихо видел, как в тёмных глазах Минхо промелькнула тень лёгкой досады коллекционера, наблюдающего, как неосторожный гость пачкает бесценный экспонат.

– Прокурор Ким, – голос Минхо оставался ровным. – Я говорю о реальности. Вы, как юрист, должны ценить точность формулировок. Я не делаю намёков. Я констатирую факт: ваши действия имеют последствия. Они создают волны. И волны эти достигают самых неожиданных берегов.

Джихо чувствовал, как холодная ярость поднимается по его горлу, словно ртуть. Он произносил слова с мёртвенной, пронзительной чёткостью, впиваясь взглядом в безупречное лицо напротив.

– Не играйте со мной в слова. Вы – исполнитель. Идеальный, преданный инструмент. Но у каждого инструмента есть рука, которая им управляет. Кто дал команду? Кто решил, что моя жена и моя дочь стали… «непреодолимым обстоятельством»?

На лице Пак Минхо не дрогнул ни один мускул. Он лишь слегка склонил голову, будто принимая вызов, признавая уровень игры.

– Вы ищете простоту там, где её нет, – его ответ прозвучал почти с сожалением, но в нём не было ни капли искреннего сочувствия. – Вы хотите найти злодея в замке, отдающего приказы. Это было бы удобно, да. Позволило бы направить ваш… вполне объяснимый гнев в конкретное русло. Но мир устроен сложнее.

Минхо спокойно отпил из стопки.

– Вы ищете того, кто нажал на курок. Его нет. Бывает так, что обстоятельства складываются определённым образом. Появляется напряжение. И система находит выход. Как организм отторгает инородное тело.

Он поставил стопку на стол, посмотрел на Джихо прямо.

– Ваша семья оказалась таким инородным телом. Не личное решение. Не чья–то злая воля. Процесс.

Он сделал паузу, давая своим словам, отточенным и бесчеловечным в своей логичности, достичь сознания Джихо.

– Никто не «приказывал» их убивать. Просто их существование стало несовместимым с продолжением существования других процессов. И система… нашла решение.

Джихо замер. Слова Минхо, холодные и отстранённые, не вызвали новой вспышки гнева. Они достигли чего–то гораздо более глубокого. В его глазах, всего секунду назад полных ярости, погас последний огонёк. Исчезло всё: ненависть, отчаяние, даже боль. Он медленно откинулся на спинку пластикового стула, который жалобно затрещал под его весом. Его напряжённые плечи обвисли. Сколько ни старайся, а эту войну ему не выиграть. Жену и дочь не вернуть, не отвоевать у смерти. Не отвоевать у тех, кто запускает эту систему.

– Процесс, – повторил Джихо беззвучно, лишь губы шевельнулись. – Мой ребёнок. Моя жена. Они были… всего лишь процессом? Как так можно? Ну как можно быть таким бесчувственным? – голос его сорвался. Ещё слово и он заплачет, признав окончательное поражение.

И тут в глазах Минхо вдруг промелькнуло что–то человеческое, что–то, что поразило Джихо.

– Скоро вы это поймёте, – ответил он просто, но Джихо успел уцепить за этими словами что–то живое. Какое–то понимание, как у сородича по несчастью.

– Вы, господин Ким, боретесь не с людьми. Не с корпорацией. Вы пытаетесь воевать с погодой, с законом физики, с безликим, всепоглощающим механизмом, который даже не замечает, что каждый день перемалывает в пыль сотни и тысячи жизней.

Джихо уставился на свои руки, лежавшие на липком столе. Руки, которые больше не могли никого защитить. Внутри него разлился только тихий, безразличный ужас перед бесчувственной машиной мира, которая даже не злая, не жестокая. Она просто… работает.

– Тогда зачем…?

Джихо не договорил, но было ясно, он спрашивает: «Тогда зачем жить? Зачем бороться? Зачем? Если система рано или поздно всех сотрёт в порошок?»

– На этот вопрос у меня пока нет ответа. Возможно, именно вы найдёте его. За что я вам буду искренне благодарен. А теперь давайте домой.

Минхо встал и попытался помочь встать пьяному Джихо. Тот окончательно раскис. Но вдруг крепкая стальная рука, настолько крепкая, как удушающая змея или щупальце, обвила руку Минхо и притянула к себе. Тот от неожиданности нагнулся, не ожидая такой прыти от человека, который казался окончательно сломленным.

– Зачем я вам нужен? – зло, словно голодная гиена перед куском мяса, прошипел Джихо. – Зачем вы пришли?

Пак Минхо на мгновение замер. Его безупречная маска сползла, и в его тёмных глазах мелькнуло нечто неуловимое, что–то похожее на острую профессиональную любознательность, смешанную с лёгким раздражением человека, чей безупречный план дал микроскопический сбой. Он не пытался вырваться. Его реакция была иной.

Он наклонился ещё чуть ближе, и его голос прозвучал так тихо, что его едва можно было разобрать сквозь шум и гул палатки.

– Потому что вы – интересная аномалия, прокурор Ким. Система перемалывает всех. Но вас… Вы будете гореть до конца. – В его словах не было одобрения, лишь любопытство человека, следящего за редким насекомым, бьющимся о стекло за право жить. – Мне интересно наблюдать. И предсказывать исход.

Он плавно, но неотразимо высвободил свой рукав из ослабевающей хватки Джихо. Его движение было экономичным и точным.

– А теперь – домой. Ваш эксперимент на сегодня закончен.

С этими словами он развернулся и вышел из палатки, растворившись в ночной мгле, словно призрак. После него остался лишь лёгкий запах едва уловимого дорогого парфюма, абсолютно чужеродного в этом месте.

Джихо остался сидеть: пьяный и раздавленный. Его рука бессильно упала на стол. Он был для них экспериментом. Интересным случаем. Его боль, его потеря, его борьба – даже не насмешка, а всего лишь данные для наблюдения. От этой мысли стало ещё противнее, чем от всех предыдущих. Он не двигался, сжимая в руке стопку. Желание пить исчезло полностью, сменившись тошнотворной, леденящей трезвостью. Он посмотрел на бутылку, на свою дрожь. На свою жалкую попытку сбежать. Пак Минхо только что показал ему, что бежать некуда. Джихо медленно, с отвращением отодвинул от себя спиртное. Сейчас ему нужно было не забытье, а крепкая память, чтобы запомнить каждое слово, каждый взгляд, каждый намёк. Он бросил на стол деньги, даже не посчитав, и вышел на улицу.

Дорога домой впервые показалась странной. За ним наблюдали. Люди Пак Минхо или кого–то другого, но Джихо затылком чувствовал чей–то подозрительно прицельный взгляд. Он корил себя за то, что дал волю эмоциям в то время, когда за подобной «дружеской» беседой он мог выведать что–то полезное для своего расследования, использовать эту систему, как она использует его. Судя по тому, что Минхо объявился сам, это была не последняя их встреча инкогнито.