Осень пылала. Не увядала, не грустила – именно пылала, яростно и безудержно, словно весь город подожгли изнутри. Клёны и гинкго полыхали малиновым и золотом, и даже хлещущий ледяной дождь не мог потушить этот пожар, а лишь растекался по асфальту жидким, дрожащим огнём. Джихо шёл сквозь этот ад красок, и ему казалось, что это горит он сам, что это дотлевают последние угольки того мира, что сгорел дотла вместе с любимой, вместе с дочкой, в ослепительной вспышке на мосту.
Ли Соён стала его единственной живой связью с миром, тонкой нитью, удерживающей его от полного погружения в безумие. Её SMS–сообщения, сухие и лаконичные, были для него чем–то вроде якоря. Они напоминали, что за пределами его боли всё ещё существует реальность, в которой кто–то другой тоже страдает. Он купил дешёвый смартфон и активировал предоплаченную SIM–карту, зарегистрированную на имя давно уехавшего из страны гастарбайтера – серая, анонимная схема, идеально подходящая для их мрачного молчаливого диалога. Если бы не эти текстовые всплески на экране, эта иллюзия, что его боль видят и понимают, он бы окончательно распался, растворился в тихом шепоте собственных кошмаров. Она была свидетелем, единственным, кто знал масштаб катастрофы, и в этом знании была странная, извращённая форма спасения. Они не обменивались словами утешения, их общение было взаимной констатацией факта: да, мир мёртв, да, мы всё ещё здесь, и это ужасно. И этого было достаточно.
Она была его глазами и ушами там, куда он, отмеченный клеймом трагедии и тотальной слежки, дотянуться уже не мог. Он был мозгом, анализирующим её сырые, отрывистые данные в своей стерильной камере–кабинете, что пахла теперь не бумагой и амбициями, а затхлостью запертого пространства и тихим, едва уловимым запахом дешёвого соджу, въевшегося в дерево стола.
И вот пришло сообщение, от которого его сердце, казалось бы навсегда превратившееся в ледышку, ёкнуло. Всего одна фраза, возникшая на экране и исчезнувшая в небытие, словно её и не было:
«Нашлась птичка. Готова петь. На нашем месте в 16:00».
Птичка. Свидетель. Тот, кто знал и был готов говорить. Тот, чьё имя, Ким Ёнха, он уже видел в распечатках, что передала ему Соён. IT–специалист, работавший на одного из подрядчиков «Дэяна».
Джихо откинулся на спинку кресла. Он чувствовал не надежду – её в нём не осталось. Он чувствовал холодный, отточенный до бритвенной остроты интерес хищника, учуявшего, наконец, слабый, но реальный запах крови.
Ровно в 15:45 он вошёл в кафе. Здесь, вдали от гламурных артерий с их бутиками и вечно спешащей публикой, время текло медленнее. Убежище. Он выбрал столик в глубине, в арочной нише, задрапированной тяжёлой тёмной тканью. Спиной к стене, лицом к входу. Его чёрный костюм, некогда сидевший безупречно, теперь висел на осунувшихся плечах мешком. Он не снимал тёмные очки, хотя в помещении было сумрачно. Они были его щитом, его последней преградой между внутренней агонией и внешним миром.
В 16:02 дверь открылась, впустив с улицы клубок влажного, прохладного воздуха. Вошла Ли Соён. На ней было простое коричневое пальто, волосы убраны, лицо без косметики. Её глаза мгновенно нашли его в полумраке, она едва заметно кивнула и направилась к отдельному столику. Через три минуты за ней вошёл он. Нервный, суетливый мужчина лет пятидесяти, в очках, в дутом жилете поверх клетчатой рубашки. Его взгляд метнулся по залу, задержался на Соён, и он, сглотнув, двинулся к её столику, протискиваясь между стульями, словно боясь их задеть. Джихо наблюдал. Его дыхание было ровным, холодным. Он видел, как дрожат пальцы мужчины, когда он ставил на стол свой ноутбук в потёртом чехле. Видел, как Соён что–то говорит ему, успокаивающе улыбаясь, и как эта улыбка не доходит до её глаз, остающихся такими же тёмными и бездонными, как и у него.
Он подождал пять минут. Пять долгих минут, в течение которых официантка принесла им кофе, а Ким Ёнха так и не снял свой жилет, словно собирался сбежать в любую секунду. Затем Джихо поднялся и медленно, не спеша, направился к их столику. Его шаги по старому деревянному полу были бесшумными.
Ёнха вздрогнул, когда тень Джихо упала на его ноутбук.
– Господин Ким Ёнха? – голос Джихо прозвучал низко, глухо, без эмоций. – Прокурор Ким Джихо. Благодарю, что нашли время.
Он сел, не спрашивая разрешения, заняв место так, чтобы закрыть собой проход. Ким Ёнха съёжился, его глаза за стеклами очков стали ещё больше, испуганнее.
– Я… я ненадолго. Я сказал всё, что знал, госпоже Ли…
– Я понимаю. Это не официальный допрос, – Джихо сложил руки на столе. Его пальцы были длинными, бледными, неподвижными. – Это частный разговор. Меня интересует только правда.
– Я уже передал файлы… схемы… проводки… – Ёнха говорил быстро, торопливо, его взгляд скользил по сторонам, избегая встречаться с глазами Джихо. – «Дэян» завышает стоимости на подрядах через подставные фирмы. Они… они используют офшоры. Всё там есть.
– Всё? – мягко переспросил Джихо.
Наступила пауза. Ёнха отхлебнул кофе, его рука дрожала, и чашка звякнула о блюдце.
– Вы поймите, это не компания. Это... цифровая крепость. Или тюрьма. Мы должны были не просто поддерживать сети. Мы должны были строить тайные ходы. Потайные комнаты. – Он понизил голос до едва слышного шёпота. – У них... своя почта. Зашифрованная. Свои серверы, не подключенные к интернету, на которых хранятся... «особые» проекты.
– «Эко–Сити»? – тихо спросил Джихо, упорно глядя только в одном направлении –«дело о мостах».
Ким Ёнха вздрогнул, как от удара током.
– Не произносите это название! Да. И другие. Я... я был одним из тех, кто настраивал систему шифрования для переводов. Они шли не через обычные банковские каналы. Через цепочку подставных фирм. Одна в Сеуле, другая в Гонконге, третья на Кайманах... Деньги движутся, как призраки. Исчезают в одной точке, появляются в другой.
Он замолчал, вытирая пот со лба салфеткой.
– Я видел суммы... Они астрономические. И я видел имена. Получателей. Это были... очень известные люди. Чиновники. Банкиры. Один... очень высокопоставленный прокурор.
Он посмотрел на Джихо, и в его глазах был животный ужас.
– Я ничего не говорил! Я просто делал свою работу! Но потом... Моего коллегу… убили за это, – выдохнул он вдруг, тихо, почти шёпотом. – Он был инженером. Мы всю жизнь работаем на «Дэян». На многое закрывали глаза. Они хорошо платят своим специалистам. Когда друг, – он быстро поправился, – коллега узнал про этот их «детский центр…», то стал задавать вопросы. А через неделю его тело нашли в реке. С официальным вердиком «несчастный случай».
Он замолчал, смотря в свою чашку. Соён положила руку на его рукав – жест поддержки, который выглядел неестественно на её обычно сжатых, замкнутых руках.
– Я понимаю ваш страх, господин Ким, – сказал Джихо. Его голос оставался ровным, но в нём появилась какая–то новая, металлическая нота. – Я тоже потерял близких. И мне тоже говорят про «несчастный случай».
Ёнха поднял на него глаза, и в них мелькнуло нечто похожее на проблеск признания – узнавание собрата по несчастью, по тому аду, в который они были брошены.
– Они везде, – прошептал он.
– Расскажите мне не о щупальцах, – тихо, но чётко перебил его Джихо. – Расскажите мне о сердце. О том, что они защищают с такой жестокостью? Помимо денег.
Ёнха заморгал, снова засуетился. Он потянулся к своему ноутбуку, потом передумал, отдернул руку.
– Есть… есть один проект. Всё дело в нём! Из–за него убили моего друга. Благотворительный фонд «Улыбка будущего». Они его очень любят, пиарятся на нём… – Он фыркнул, и в этом звуке впервые прорвалось что–то, кроме страха – презрение, горькое, ядовитое. – Золотая жила для откатов. Они там закупают оборудование по цене самолёта, а дети всё равно…
Он замолк, резко, словно споткнувшись. Его взгляд стал паническим. Он посмотрел на Соён, на Джихо, словно только что осознал, что сказал что–то лишнее.
Джихо словно поставили на паузу. Его мозг противился слушать продолжение.
– Дети что? – тут же, в упор, спросила Соён, разрывая могильную тишину. Её голос потерял всякую мягкость, стал острым, как шило.
– Ничего! – Ёнха резко отодвинул стул, задев его ножками о пол. Скрип прозвучал, как выстрел в тихом зале. Несколько человек обернулись. – Ничего… Забудьте. Я должен идти. Я всё сказал.
– Господин Ким, – Джихо не повысил голос, но в нём была такая стальная мощь, что Ёнха замер на полпути к подъёму. – «Всё равно» – что? Дети всё равно что? Умирают? Не выздоравливают? Или с ними происходит что–то ещё?
Глаза IT–специалиста за стеклами очков стали совершенно круглыми. В них читался животный, немой ужас. Он смотрел на Джихо, и, казалось, видел перед собой не человека, а саму тень рока, нависшую над ним.
– Я не могу… – его губы едва шевелились. – Если они узнают, что я… они убьют меня. Вы не понимаете…
– Я понимаю, – голос Джихо вдруг дрогнул. Всего на полтона, но дрогнул. Он медленно снял тёмные очки. И Ким Ёнха увидел его глаза. Увидел ту самую бездонную пустоту, холодную ярость рождённою из агонии, и – самое страшное – абсолютное, безжалостное понимание. – Они уже убили меня, господин Ким. Меня убили в тот день на мосту. Сейчас я – просто инструмент. И я буду копать, пока не найду ответ. С вашей помощью или без. Но с вами – быстрее. И, возможно, безопаснее для вас.
Они смотрели друг на друга через стол – живой, трепещущий, испуганный человек и ходячий призрак, наполненный ледяной решимостью.
Ёнха облизнул пересохшие губы. Его взгляд упал на руки Джихо, сжатые в кулаки на столе.
– Дети… – он начал и снова замолк, сглотнув ком в горле. – Они… они не просто пациенты. Они… объекты. Для них. Для их «экспериментальной терапии». Я мало знаю, господин Ким… – он чуть не заплакал, не зная, кому помогать: скорбящему отцу и мужу или себе своим молчанием.
В этот момент дверь в кафе с лёгким звонком открылась. Вошла группа шумных студентов. Смех, громкие голоса, стук отодвигаемых стульев.
Испуг Ким Ёнхи достиг пика. Он воспользовался моментом, резко вскочил, схватил свой ноутбук.
– Простите! Я не могу! Ищите бывших сотрудников. Нас много, но поодиночке мы – трупы! – он бросился к выходу, расталкивая студентов, и выскочил на улицу, растворившись в вечерней толпе.
Джихо не стал его останавливать. Он сидел неподвижно, глядя в пустоту перед собой. Он слышал, как учащённо дышит Соён. Слышал беспечный смех студентов. Слышал, как в его груди, в той самой пустоте, с тихим, ледяным скрежетом начинает поворачиваться ещё один винтик страшной машины понимания.
«Экспериментальная терапия». «Объекты». «Дети всё равно…»
Джихо медленно поднял взгляд на Соён. Её лицо было белым, как полотно. В её широко раскрытых глазах читался тот же самый ужас, та же догадка, что и у него. Он не знал ещё всей правды. Но он уже чувствовал её вкус на языке – горький, металлический, как кровь. Он рванулся с места, не бежал, но двигался с такой стремительной, неестественной прямолинейностью, что люди на улице инстинктивно отскакивали в сторону. Его тело было тугой пружиной, сознание стало пустым экраном, на котором мигал лишь один сигнал: Домой. Сейчас же.
Соён, как тень, порывисто и тревожно устремилась за ним. Она не спрашивала, не пыталась остановить. Она видела его напряжённую спину, угловатую под тонкой тканью пиджака и понимала: все мосты сожжены. Человек, шедший впереди, был не прокурором Ким Джихо, а ракетой, запущенной в одну точку, и её единственной задачей было не отстать, чтобы не дать ему взорваться в одиночестве.
Джихо втиснулся в машину, поворот ключа и мотор взревел нечеловеческим, надрывным воем, каким он не ревел никогда, даже в погонях. Джихо не смотрел на светофоры, не смотрел на пешеходов, он вёл машину как камикадзе, мчась по мокрому асфальту, который теперь блестел, как чешуя гигантской чёрной рыбы. Дождь усиливался, тяжёлые капли хлестали по лобовому стеклу, и дворники, мечась из стороны в сторону, не успевали счищать воду, превращая мир за стеклом в расплывчатое месиво из тусклых огней и тёмных силуэтов. Город плыл, как дурной сон. Соён молчала, вцепившись пальцами в кожаную обивку сиденья. Она смотрела на его профиль: застывший, окаменевший, с плотно сжатыми губами и неподвижными глазами, уставленными вперёд, в водяную пелену. В салоне пахло страхом, мокрой шерстью и тем особенным запахом отчаяния, что исходит от людей, заживо похороненных в своём горе. Джихо не думал. Мысли были роем ос, жужжащим где–то на периферии, но ужалить, сложиться в связную картину они не могли. В голове звучала только одна фраза, обронённая испуганным IT–щиком, и билась о своды черепа, как птица о стекло: «Дети всё равно…» И тут же – воспоминание. Инджон на кухне, её голос, острый, как лезвие: «Наши дети не могут быть разменной монетой в их финансовых схемах!» Он думал, она говорила о деньгах. О коррупции. О «делах о мостах», которые казались ему вершиной айсберга. А она… она, возможно, видела сам айсберг. Ту его подводную, чудовищную часть, что скрывалась в кромешной тьме. И пока он бился лбом о каменную стену системы, пытаясь доказать, что сталь для опор – не японская, а китайская, его собственная семья стояла на краю совсем другой пропасти. Глубокой, тихой и куда более страшной.
Он резко затормозил у подъезда, едва не врезавшись в припаркованный чей–то седан. Выскочил из машины и, не закрыв водительскую дверь, бросился к дому. Соён едва успела захлопнуть двери авто за ним и за собой.
Квартира встретила их гробовой, натянутой тишиной. Соён вошла осторожно, словно в логово страшного зверя. Зверя, под названием смерть. Она огляделась. Повсюду была стерильная чистота и порядок, которые ощущались не уютом, а музейной экспозицией под названием «Жизнь, которой больше нет». Воздух был неподвижным. Каждый предмет лежал на своём, раз и навсегда определённом месте: пульт от телевизора параллелен краю журнального столика, рамка с фото – ровно по центру тумбочки, диванные подушки взбиты и симметрично разложены. Соён, шагнув за порог, невольно наступила на край разбросанного у двери вязаного коврика, похоже, ручной работы, сдвинув его на сантиметр. Джихо, словно почуяв опасность, резко, почти яростно, обернулся.
– Не трогай! – крикнул он сдавленным горлом. – Положи на место. Точь–в–точь.
Она замерла, поражённая, потом молча наклонилась и поправила коврик в прежнее положение. Ей стало страшно. Не от его крика, а от этой маниакальной, болезненной точности, от этого желания заморозить время, сохранить последние следы их присутствия в идеальной, незыблемой сохранности. Это был не порядок. Это было заклинание. Попытка удержать призраков.
Он прошёл в гостиную, к старому письменному столу, стоявшему в углу, достал из потайного ящика старый ноутбук – тот самый, «чистый». Рядом легла флешка Ана – маленький, холодный кусок металла, хранивший в себе смерть его наставника и, возможно, ключ к смерти его семьи. Джихо запустил ноутбук. Он снова зашёл в папку с файлами Ана. Раньше его взгляд выхватывал то, что было ему понятно и знакомо: схемы откатов, проводки, зашифрованные номера счетов, связанные с «Эко–Сити». Это был язык, на котором он говорил годами. Но были и другие файлы. Наборы цифр, буквенно–цифровые коды, не поддающиеся немедленной расшифровке. Он пролистывал их, не понимая их значения и сути.
Теперь он смотрел на них иначе.
Соён стояла в стороне, прислонившись к косяку двери. Она не решалась подойти ближе, нарушить то напряжённое, почти религиозное действо, что происходило у стола. Она видела, как спина Джихо напряглась, как пальцы замерли над клавиатурой. Один из файлов представлял собой длинный список. Столбцы цифр, дат, сокращённых наименований медицинских препаратов. И – номера. Шестизначные цифры, повторяющиеся в разных комбинациях. Он сначала принял их за номера счетов или партий товара. Но сейчас…
Он достал из внутреннего кармана пиджака смятый листок – распечатку, переданную ему Соён со словами её брата. Там были те же самые шестизначные числа. В комментариях брат Соён пометил их как «ID папки / протокола». Сердце Джихо упало и замерло. Оно не забилось чаще – оно просто остановилось, превратившись в комок льда где–то в районе желудка.
Он скопировал один из номеров и открыл браузер. Чистый, без истории, без кеша. Его пальцы, теперь уже совершенно белые от напряжения, вывели в поисковой строке название фонда и этот номер. Поисковик выдал несколько страниц результатов. В основном – официальные отчёты фонда «Улыбка будущего», скучные PDF–файлы с финансовой отчётностью. Он кликал на них, пролистывал, его глаза, привыкшие выхватывать суть из сотен страниц, сканировали строки за строками. И он нашёл. В приложении к одному из годовых отчётов, в разделе «Экспериментальные программы терапии». Рядом с сухим перечислением закупленного оборудования – тот самый номер. А чуть ниже, мелким шрифтом, словно стыдясь: «Группа пациентов №…».
Джихо откинулся на спинку стула. В ушах зазвенела абсолютная тишина, внутри которой ясно и отчётливо прозвучал голос Ким Ёнха: «Они там закупают оборудование по цене самолета, а дети всё равно…»
Дети всё равно… являются подопытными кроликами. Номера. Они были не счетами. Они были ярлыками. Ярлыками на детях.
Он медленно, будто против своей воли, повернулся к стене, где висела большая семейная фотография. Сохи, смеющаяся, с бантами в волосах. Инджон, обнимающая её, с лёгкой, счастливой улыбкой. И он сам, смотрящий на них с такой любовью и глупостью, с такой слепой, непрошибаемой верой в то, что он может защитить их от всего мира. Его взгляд упал на лицо дочери. На её ясные, доверчивые глаза. И тогда в его сознании с чудовищной, неотвратимой ясностью, сложилась новая, ужасающая картина. Возможно, его дочь… его Сохи… тоже была не просто больным ребёнком. Она была одним из этих номеров. Одним из «объектов» в чьей–то бесчеловечной бухгалтерской книге. Скорее всего, даже Инджон не знала об этом. Нет. Она боролась с системой на его поле – пыталась добиться бесплатных лекарств, писала жалобы на завышенные цены. Она была львицей, защищающей своего детёныша от видимой угрозы, даже не подозревая, что настоящий хищник подкрадывается с совсем другой стороны, из самой тёмной чащи.
Джихо поднял руки и сжал ими голову, как будто пытаясь физически удержать её от взрыва. Он не плакал. Слёз не было. Была только сухая, спазматическая дрожь, проходившая по всему телу. Он смотрел на экран, на эти бесстрастные цифры, и видел в них цифры на могильной плите. Не только своей дочери. Десятков, сотен детей.
Соён, видя его состояние, сделала робкий шаг вперёд.
– Господин Ким?.. – её голос прозвучал глухо в гробовой тишине комнаты.
Он не ответил. Он снова уставился на экран, его пальцы с новой яростью застучали по клавишам. Он искал теперь другие номера, другие связи. Он искал имя своей дочери. Её медицинскую карту. Всё, что могло подтвердить или опровергнуть его кошмар. Почва под ногами Джихо, и без того зыбкая, теперь превратилась в зияющую пропасть. Он смотрел в эту пропасть, и пропасть смотрела в него.
Его пальцы лихорадочно пролистывали строки за строками. Цифры сливались в монотонный, бессмысленный поток. Номера. Десятки, сотни номеров. 128456, 128457… 129001… Где–то среди них должен был быть номер её. Номер Сохи. Его маленькой, хрупкой дочери, превращённой в безликий код в чьей–то чудовищной базе данных. Джихо не находил. И от этого бессилие накатывало новой, удушающей волной. Он знал, чувствовал это нутром, вывернутым наизнанку болью, что она там была. Её жизнь, её болезнь, её страдания – всё было сведено к этим шести цифрам. А он, прокурор, человек, чья работа – докопаться до сути, не мог найти даже этого.
Тысячи вопросов, острых и колючих взрывались в его сознании, не давая думать, не давая дышать. Что они с ней делали? Какие эти «эксперименты»? Почему Инджон ничего не сказала? Может, она и сама не знала всего? Или знала? Нет, не могла знать. Не могла молчать. Не могла…
Чувства, дикие, неконтролируемые, опережали мысль. Они рвались наружу, требуя выхода, требуя хоть какого–то объекта для своей слепой ярости. Его взгляд, мутный от боли, упал на Соён. Она стояла всё там же, у двери, её молчаливое присутствие, её сочувствующий взгляд вдруг стали невыносимыми.
– Твой брат… – голос Джихо прозвучал хрипло, сорвавшись на низкую, утробную ноту. Он поднялся с кресла, и его фигура, внезапно выпрямившаяся, показалась огромной и угрожающей в полумраке комнаты. – Твой брат работал на них. Он… он вёл эти базы? Составлял эти отчёты? Он был одним из них? Одним из тех, кто присваивал номера… детям?
Он сделал шаг к ней. Его лицо исказила гримаса гнева и боли.
– Так ему и надо! – выкрикнул он, и слова прозвучали громко, похабно, оскверняя тишину этого застывшего музея памяти. – Понимаешь? Так ему и надо! Его убили? Может, это справедливо! Может, он был…
Он не договорил. Он увидел её лицо. Оно не выразило ни страха, ни обиды. Оно просто… сжалось. Стало старше, постаревшим на десять лет за секунду. В её глазах, таких же тёмных и бездонных, как у него, мелькнуло нечто такое, что резко, словно удар током, вернуло его к реальности. Горе. Такое же абсолютное, как его собственное. И вина. Вселенская, съедающая изнутри вина за родную кровь, причастную к ужасу.
Джихо отшатнулся, словно обжёгшись. Дрожь, проходившая по его телу, стала заметной, почти неконтролируемой. Он провёл рукой по лицу, пытаясь стереть с себя эту маску безумия.
– Соён… – его голос снова изменился, стал тихим, сдавленным, полным стыда и растерянности. – Прости. Я не… я не это имел в виду. Прости меня. Это непростительно.
Он опустился обратно в кресло, согнувшись, уставившись в пол. Внутри всё обрушилось. Теперь к боли и ужасу добавилось жгучее, унизительное чувство стыда. Он набросился на того, кто пытался ему помочь. На того, кто был такой же жертвой. Соён выдержала паузу, давая ему прийти в себя, давая осесть этой ядовитой пыли его вспышки. Потом она медленно подошла к столу. Не к нему, а к столу. И положила руку на столешницу рядом с ноутбуком. Её пальцы были тонкими, жилистыми, не по–женски сильными.
– Мой брат был трусом, – произнесла она ровно, без тени оправдания в голосе. Её слова были чёткими, как удары маленького молоточка по стеклу. – Он боялся их. Боялся до дрожи. Он делал свою работу и старался не видеть, не думать. Пока однажды не увидел. И не смог забыть. Он пытался сбежать. И его убили. Не за «справедливость». За молчание, которое он нарушил.
Она посмотрела на Джихо прямо. Её взгляд был жёстким, безжалостным к ней самой и к нему. Казалось, этими словами она наказывала сама себя, принимая тяжесть чужого греха, как своего собственного.
– Вы сейчас похожи на него. В самый последний его месяц. Он тоже кричал на всех. Пытался найти виноватых вокруг, лишь бы не смотреть в лицо тому, что натворили они. – Она сделала маленькую паузу, чтобы слова дошли. – Перестаньте искать её номер. Вы его не найдёте. Они не такие идиоты. Или найдёте, и это вас добьёт. Ищите тех, кто эти номера присваивал. Ищите бухгалтерию. Ищите врачей. Ищите тех, кто давал команды. Не раскисайте!
Её тон, её безжалостная, почти солдатская прямота, её способность отсекать всё лишнее и бить в самую суть… Это было до боли знакомо. Это было…
И тут она сказала фразу. Совсем простую. Ту самую, которую в трудные минуты всегда говорила ему Инджон. Ту, что он ни от кого больше не слышал.
– Соберись, Джихо. Мы не можем себе этого позволить.
Голос был другим – более мягким, выше. Но интонация… Та самая, чуть усталая, безразличная к собственному страданию, наполненная железной волей. Та самая, что прорезала его собственное отчаяние и заставляла встряхнуться.
Джихо резко поднял на неё глаза. Он смотрел на неё не как на Ли Соён, журналистку, сестру погибшего инженера. Он смотрел сквозь её черты, сквозь усталость и напряжение, и ему почудилось… на мгновение… что–то неуловимое. Какая–то твёрдая, несгибаемая ось, проходившая через неё, точно так же, как она проходила через его жену. Тот же самый стержень. Его истерика, его ярость и стыд – всё разом схлынуло. Не потому, что прошло, а потому, что было отброшено шоком от этого невероятного, мистического совпадения. Он замер, уставившись на неё широко раскрытыми глазами, в которых читался уже не гнев, а потрясение, граничащее с суеверным ужасом. Он молчал. В комнате было слышно только тихое гудение ноутбука и завывание ветра за окном, который гнал по стеклу струи дождя.
Соён, увидев его взгляд, слегка смутилась, отвела глаза.
– Что? – спросила она уже своим, обычным голосом.
– Ничего, – прошептал он, отводя взгляд. Голова его прояснилась. Хаотичная, бешеная скачка мыслей остановилась. Боль никуда не делась, она осталась, огромная и чёрная, как всегда. Но теперь она была не хаотичным взрывом, а холодным, тяжёлым, компактным объектом в центре его существа. Топливом.
Джихо медленно кивнул, его пальцы снова легли на клавиатуру, но теперь их движение было не лихорадочным, а точным, выверенным.
– Ты права, – сказал он тихо. – Бухгалтерия. Врачи. Команды.
Он больше не искал номер дочери. Он искал систему. И понимал, что его жена, сама того не ведая, возможно, вела свою войну на периферии этой чудовищной машины. А он теперь должен был зайти в самое её ядро. И в тихом, упрямом эхо голоса Ли Соён ему слышался тихий, одобрительный шёпот Инджон.